Вы здесь

Станислав Бышок: Был ли Александр Великий македонцем по национальности?

Полный текст выступления политического аналитика CIS-EMO Станислава Бышка "О старых и новых национальных идентичностях на постсоветском пространстве: пример Украины", которое прошло 11 июля 2018 г. в Матице сербской (Нови-Сад).

Своё выступление я хотел бы начать с актуального на сегодняшний день для Балкан вопроса: был ли Александр Великий македонцем? Готов предположить, что на этот вопрос утвердительно ответили бы абсолютно все: и сам Александр, и его современники, и нынешние греки, и нынешние македонцы, и даже мы с вами. Казалось бы, здесь не может быть разногласий: Александр Великий — македонец. Точка. Однако разногласия есть, причём весьма значительные. Ведь понимание исторического термина «македонец» существенно разнится, причём речь идёт не только о диспутах академических учёных, но о разногласиях стран, народов, национальных мифов и этнических идентичностей. При ближайшем рассмотрении то, что казалось древним, оказывается придуманным совсем недавно, а слова, идущие из Античности или Средневековья, сегодня приобретают совсем иное значение.

Я не специалист по Античности или по Александру Великому, я буду говорить о вещах более близких и понятных мне. Ниже я постараюсь сделать три вещи. Во-первых, дать общую теоретическую базу, на которой можно рассматривать национальные идентичности, включая новые. Во-вторых, на конкретном примере Украины и российско-украинских отношений проиллюстрировать принципы построения этнической идентичности в рамках украинского нациестроительства. В-третьих, показать место и значение национальных идентичностей, включая новые, в современной европейской и мировой политике. Термины «этнический» и «национальный» я буду в основном использовать как синонимы.

Итак, что такое национальная идентичность? Это частный случай групповой идентичности. Само по себе понятие «идентичность» означает «самость», перманентную равнозначность, тождественность некоего объекта самому себе. Групповая идентичность предполагает наличие совокупности качеств, убеждений и идей, позволяющих индивиду почувствовать свою отличность от остальных и принадлежность к конкретной группе. Национальная идентичность — это чувство принадлежности к нации, причём нация здесь подразумевается как единое целое, объединённое специфическими традициями, культурой, языком и политической сферой. Национальная идентичность — это ещё и самоотождествление с комплексом представлений, ассоциирующихся с национальной или национально-государственной общностью, с обязательствами и правами по отношению к другим членам этой общности.

В психологических терминах национальная идентичность рассматривается как осознание отличности, чувство и распознавание «нас» и «их». Первичная идентичность человека формируется в отношениях «мать — дитя», затем происходит дальнейшая дифференциация «Я — Другие». Чувство «Мы» развивается как собирательное представление об общности, к которой принадлежит индивид, о единстве с «Другими-своими» и отличности и противопоставленности «Другим-чужим». Предполагается, что индивиды, обладающие одной национальной идентичностью, воспринимают друг друга как «своих» и чётко отграничивают себя от «чужих».

Формирование образа «Чужого» строится через механизм «проекции», под которым в психоанализе понимается психический процесс, сопровождающийся вынесением субъективных переживаний вовне, наделением внешних объектов внутренними бессознательными желаниями, перенесением вины и ответственности за отвергаемые в себе наклонности на кого-либо другого, приписыванием другим людям собственных чувств, качеств, свойств и черт характера, которые не замечаются и не признаются человеком в самом себе. Через проекцию, в частности, объясняются механизмы возникновения межэтнической вражды.

Национально-политическая идентичность формируется на основе сплава элементов гражданских, этно-национальных, конфессиональных и идейно-политических ориентаций индивида и группы. Конструктивистский подход, доминирующий сегодня в науке, рассматривает национальную идентичность как многоуровневый, многоаспектный феномен, изначально формируемый целенаправленно, прежде всего государством, через систему информации, образования, а также через работу в символическом пространстве (через пантеон национальных героев, набор символов, праздники).

Существует также примордиалистский (primordial) подход, который в науке находится в маргинальном положении, но распространён среди националистов. Согласно этому подходу, национальные идентичности появились гораздо раньше, чем эпоха Модерна. Предполагается, что эти идентичности — фактически ровесники написанной истории человечества. Согласно этой логике, национальная идентичность современных итальянцев в известном смысле та же, что у древних римлян, то же самое касается древних и современных греков или, скажем, жителей средневекового Русского государства и современных русских из Москвы или Санкт-Петербурга.

Для любой идентичности необходимо формирование символической границы между «Ними» и «Нами». Такая граница в контексте политической идентичности часто совпадает с политическими, языковыми, этническими и географическими фронтирами. «Символические пограничники», во-первых, маркируют границу, во-вторых, легитимируют её, придавая видимость естественности и прочности, в-третьих, акцентируют различия двух «приграничных» сообществ и игнорируют сходства. Проведение символических границ между «своими» и «чужими» становится одним из предметов внутриполитической борьбы. Поскольку идентичность, в том числе политическая, представляет собой скорее процесс, чем состояние, образы «своих» и «чужих», а также символические границы между ними зависят от временного, социального и иных контекстов. Одна и та же этническая или иная группа может в каком-то контексте или в какой-то промежуток исторического времени считаться дружественной «нам» или даже частью «нас»,а в другом случае — нейтральной или даже враждебной по отношению к «нам».

Одна этническая группа может становиться для другой «конституирующим другим» (Constitutive Other), то есть тем, с чем первая группа себя сравнивает и на кого она ни в коем случае не хочет походить: «Мы — это не они», «Всё, что они из себя представляют, нам чуждо». Разумеется, это крайние случаи. Над «конституирующими другими» могут просто подшучивать, относиться снисходительно и считать их «комической копией» самих себя. Насколько я могу судить, что-то подобное есть между сербами и черногорцами.

Важным моментом национальной идентичности является то, что люди склонны воспринимать её как неотъемлемую и естественную часть самих себя, почти такую же, как собственное имя, язык или самые глубокие личные убеждения. Иными словами, независимо от того, является ли идентичность примордиальной характеристикой нации или это конструкт эпохи Модерна, субъективно люди чувствуют её не как что-то внешнее по отношению к себе, но находящееся внутри. Это одна из причин, по которой вопросы идентичности вызывают горячие споры или являются важным фактором вооружённых конфликтов: борясь за свою национальную идентичность, люди борются за самих себя, за своё собственное «Я». Поэтому, если вы попытаетесь убедить человека, что его национальная идентичность ложная, что она ему навязана извне, вы рискуете нажить себе врага. Это то же самое, что убеждать сильно влюблённого человека, что эта девушка не очень-то красивая, или доказывать верующему человеку, что его религиозные взгляды нелепы и ошибочны.

Отметим ещё одну особенность национальной идентичности. Когда говорят о ней, имеют в виду на самом деле две реальности, которые далеко не всегда соответствуют друг другу. Одна реальность — социологическая. Это те реальные характеристики, идеи, мнения, симпатии или антипатии, которые в социологических опросах демонстрируют сегодня представители той или иной национальной (или другой) группы. Другая реальность — нормативная. Это некий заданный набор качеств, которые, с точки зрения заинтересованного лица (как правило, политика или идеолога), присутствуют или, во всяком случае, должны присутствовать у представителей той или иной национальной (или другой) группы. И на основе наличия или отсутствия этих качественных характеристик у того или иного человека его уже будут определять в соответствующую группу или исключать из неё.

Со всей очевидностью мы видим, что социологический подход будут использовать сторонники конструктивистского (модерного) взгляда на идентичность, а нормативный подход — сторонники примордиалистского взгляда. Разумеется, в реальности часто речь идёт о комбинации этих подходов, когда данные социологии должны подтверждать некие нормативные представления. Если же социология их не подтверждает, то заинтересованное лицо скорее не отбросит свои изначальные представления, но укажет на то, что изначально «чистые» характеристики нации были «загрязнены» вредными внешними влияниями или же неправильной политикой собственного правительства.

Завершая теоретическую часть моего выступления, отмечу, что когда мы говорим о том, что государство является ключевым актором в деле формирования национальной и иных групповых идентичностей, это не значит, что речь идёт только о работе внутри своих собственных границ. Идентичность становится одним из элементов «мягкой силы». Так, например, Венгрия поддерживает национальную идентичность венгерских меньшинств в окрестных странах, а Саудовская Аравия — исламскую религиозную идентичность для мигрантов-мусульман в Европе.

Сейчас перейдём к теме, которой я занимался в течение нескольких лет. Это тема Украины и, более конкретно, тех процессов форсированного нациестроительства, которые в данном государстве происходят. Мой интерес к этой теме появился раньше, чем у многих, — примерно за полтора года до государственного переворота.

Осенью 2012 года я был Киеве в составе долгосрочной международной миссии наблюдателей за выборами в украинский парламент. Главной неожиданностью тех выборов стало то, что впервые в истории независимой Украины в парламент была избрана радикальная националистическая и русофобская партия «Свобода». Эксперты говорили, что партия наберёт 3-4% и не попадёт в парламент. Но «Свобода» набрала 10% по всей стране, а в русскоязычном Киеве — целых 17%. Я заинтересовался идеологией и историей этой партии, стал читать доступные мне программные документы партии, статьи и интервью её лидеров, общаться с активистами (тогда это было ещё возможно, хотя они не всегда хорошо шли на контакт, когда узнавали, что я из России).

Идеология партии «Свобода» строится на работах украинских националистов первой половины XX века, как правило живших на территории Западной Украины. Согласно их представлениям, которые полностью противоречат распространённым в России, украинцы и русские — это два совершенно разных и исторически глубоко враждебных друг другу народа. Точнее сказать, это русские были враждебны украинцам и начали воевать с ними с середины XII века, а украинцы были вынуждены обороняться от агрессии. Согласно украинским националистам, первый полномасштабный геноцид украинского народа со стороны русских был начат императором Петром I, который сгонял наиболее крепких украинских мужчин на северные болота, чтобы там строить Санкт-Петербург, но климат и условия работы были такие плохие, что украинцы умирали. Более того, согласно националистам, само имя «Русь», «Россия» или «русские» было Петром I украдено у украинцев.

Националисты убеждены, что народ, сейчас называющий себя русским, на самом деле имеет другое название, как правило говорят о названии «московиты». Русскими же изначально назывались именно украинцы, но после того, как Пётр I украл у них это имя, то им на оставалось ничего другого, кроме как найти себе новое название — украинцы. После Петра I, согласно этой историографии, было ещё несколько геноцидов украинцев со стороны русских как в имперский, так и в советский периоды. Параллельно, согласно националистам, шла и насильственная русификация украинцев — через заселение территории Украины русскими, а также через прививание украинцам «чужой» русской культуры и языка. Иными словами, Россия обвиняется в попытке заменить украинскую национальную идентичность русской, которая, по их мнению, является чужой и глубоко чуждой украинцам.

Своеобразно украинские националисты трактуют и историю Второй Мировой войны, во время которой Украина была в составе СССР. Согласно националистам, это была война двух авторитарных режимов, московского и берлинского, Украина же была втянута в это «чужое» противостояние против её воли. Несмотря на то, что подавляющее большинство украинских комбатантов сражалось в рядах Советской армии, националисты настаивают на том, что реальными защитниками Украины и украинского народа были только те украинцы, которые перешли на сторону Гитлера и воевали против советских партизан. По мнению националистов, тех украинцев, которые воевали в рядах Советской армии, одурачила советская пропаганда, которая заставила их выбрать «неправильную» сторону и воевать не за Украину и её государственность, а за имперские амбиции России. И СССР, и Российскую Империю украинские националисты считают репрессивными государствами, которые подавляли все народы, жившие там, за исключением русских.

Итак, это я в общих чертах рассказал о базовых идеологемах современного украинского национализма, которые я нашёл у партии «Свобода». Следует повторить, что эти идеологемы полностью противоположны тому взгляду на совместную историю русских и украинцев, который принят в России. В России рассматривают нашу историю как единое целое, а различий между русскими и украинцами обычно вообще не проводят. До последнего времени украинцы в России воспринимались как субэтнос русского народа. К этому я вернусь чуть ниже.

Параллельно с изучением идеологии украинского национализма я стал читать несколько современных университетских учебников по истории Украины, одобренных Министерством образования этой страны. И я с удивлением обнаружил, что взгляд нынешней официальной украинской историографии на взаимоотношения русских и украинцев практически такой же, как и у радикальных украинских националистов. Буквально с первых же страниц учебников, ещё с предисловия, говорилось о том, что нельзя изучать историю украинцев и русских как единое целое, потому что это разные, антагонистические народы. В этих учебниках было и про то, как русские украли у украинцев название Русь/Россия, и про несколько геноцидов и насильственную русификацию, и про уничтожение украинской культуры и идентичности русскими, и про коллаборационистов времён Второй Мировой войны, которые обозначались как истинные защитники украинской государственности от внешних врагов. Формулировки в университетских учебниках были чуть мягче, чем в программных документах радикальных националистов, но в своей сути они были практически идентичными.

Это был, напомню, 2012 год. Жизнь тогда была спокойная, никто не верил, что политическая обстановка на Украине или её отношения с Россией серьёзно поменяются в самое ближайшее время. В России тогда было принято называть Украину братской страной, а украинцев — братским народом. Если обобщать, то можно сказать, что в России подразумевалось, что украинцы — это русские, которые почему-то не хотят в этом признаться и говорят на «деревенском» диалекте русского языка. Сама украинская государственность воспринималась как аномалия, как исторический курьёз, но чаще всего — как объект для добрых шуток и весёлых анекдотов. Считалось, что в некоторой обозримой перспективе украинцы «переболеют» своей независимостью и вернутся в состав России, снова станут русскими.

Проблема восприятия Украины в России в тот период состояла в том, что, формально называя украинцев братским народом, русские мало интересовались тем, что на самом деле происходило в этой стране. Никто, даже те чиновники, которые были ответственны за внешнюю политику на украинском направлении, не обращали внимания на те идеологические перемены и процессы нациестроительства (в том числе формирования специфической национальной идентичности на основе отрицания русскости), которые активно развивались на Украине. Никто, в конце концов, не читал тех учебников, по которым украинские дети учились в школах и институтах. Очевидно, считали, что система образования на Украине такая же, как и в России, что взгляд на общую историю у нас общий. Кроме того, хотя украинский язык считали фактически диалектом русского, никто не хотел на этом диалекте читать. Такой пренебрежительный подход ко внешней политике вполне можно назвать «комплексом старшего брата» со стороны России.

В начале 2013 года вышла моя первая книга, посвящённая истории, идеологии и политическому пути современных украинских националистов на примере партии «Свобода». Это была первая книга на русском языке, которая не только описывала эту партию, но и говорила о том быстрорастущем влиянии националистического дискурса на украинское общество. Мой прогноз был таким, что в ближайшее время рост украинского национализма, основанного прежде всего на отрицании и враждебности по отношению к России и к русскому культурному и политическому влиянию на Украине, может привести к расколу страны к гражданской войне.

Этот прогноз был дан за год до государственного переворота в Киеве и начала войны на Донбассе. Но тогда этот прогноз никто не принял всерьёз. На Украине националисты, которые во множестве приходили на презентации моей книги (тогда было возможно проводить такие презентации), говорили, что я работаю на Кремль с целью дискредитации украинского национализма и вообще ничего не понимаю в «украинском духе». В России говорили, что я сгущаю краски, слишком большое внимание уделяю украинскому национализму, который на самом деле является маргинальным явлением, свойственным лишь западным регионам Украины и не получающем большой поддержки на остальной территории страны. В целом, я слышал ровно то же, что и принято было говорить об Украине в России: что это братская страна, а украинцы — это братский народ, что мы всегда будем вместе, что нас ничто не разлучит, что у нас общая история и общие корни, а значит — общее будущее. Люди, причём не самые глупые, говорили это как будто «на автопилоте». Я задавал этим людям наводящие вопросы: что они знают о политических процессах на Украине, о гуманитарной сфере, о том, как по отношению к России настроено молодое и наиболее политически активное поколение украинцев, как историю взаимоотношений украинцев с русскими преподают в системе образования, как о России говорят в средствах массовой информации и какое вообще место занимает Россия в мейнстримовом политическом дискурсе Украины — все эти вопросы оставались без ответа.

Мы уже отмечали ранее, что национальная идентичность мыслится человеком как важная и естественная часть своего «Я», а все попытки поставить эту идентичность под сомнение будут наталкиваться на ожесточённое сопротивление. Не будет преувеличением сказать, что единство русских и украинцев (а также белорусов) было базовой частью русской политической идентичности. И приводя свои факты, говорящие об обратном, я, сам того не желая, покушался на эту самую сокровенную часть русской политической идентичности. И наталкивался на отрицание: «Нет, этого просто не может быть, Украина не может оторваться от России». И это говорили люди, которые знали, что Украина уже в политическом смысле и так «оторвалась» от России — в 1991 году, когда впервые в своей истории получила независимость.

Развитие национальных идентичностей, «новых» или «старых», тесно связано с обретением государственного суверенитета. Считается, что существование сильной национальной идентичности, поддерживаемой идеологией национализма, как бы толкает народ к созданию «своего» национального государства. В реальности верно и обратное: если у вас в силу самых разных причин появляется «своё» национальное государство с такими атрибутами, как гимн, флаг, герб, конституция и политические границы, то вы автоматически начинаете строить «свою» нацию со «своей» национальной идентичностью, которая должна отличаться от той идентичности, которая доминирует в стране, от которой вы отделились. Это очень простая логика, которую, однако, многие отказываются признавать.

Даже когда детей одного возраста в школах делят по разным группам и дают им разные обозначения — A, B, C,  — это уже часто вызывает антагонистические отношения между классами, случаются конфликты и драки. Во всяком случае, так было, когда я учился в школе. Ещё больше антагонизма получается, если вы не только разделите классы по буквам, но ещё и оденете их в форму разного цвета, скажем, для участия в спортивных соревнованиях.Это самые базовые примеры «новых» групповых идентичностей, которые совершенно очевидно являются искусственными и назначенными извне — школьной администрацией. Но даже такие идентичности быстро начинают обретать «свою» жизнь, укореняясь в представлениях школьников, которые теперь делят всех учеников школы на «своих» (одноклассников) и «чужих» (всех остальных). И здесь мы видим парадоксальную ситуацию: с существованием и силой таких «новых» идентичностей никто не спорит, но когда дело касается национальных идентичностей, особенно «новых», начинаются разговоры о том, что многие из них искусственные и, следовательно, ненастоящие и не могущие как-то существенно влиять на жизнь и политические процессы в той или иной стране или в той или иной этнической (или квазиэтнической) группе. Хотя следует понимать, что сила национальной или религиозной идентичности никак не зависит от того, насколько эта нация «реально» исторически существовала или существует ли в действительности тот бог, в которого вы верите.

Вернёмся к Украине. Официальная риторика России, в частности в словах президента Путина, остаётся прежней. Постулируется, что украинцы и русские — это, я цитирую Владимира Путина, «братские народы, а по сути — один народ». Говорится также о том, что народы искусственно разделили и «стравили». Предполагается, что сделали это некие внешние силы. На самом же деле, как следует из этой логики, если убрать эти враждебные внешние факторы, то народы снова сольются в один.

Сама концепция «братских народов» — вовсе не то же самое, что идея «одного народа». «Братские народы», что бы под этим ни подразумевалось, как и «обычные» братья, могут находиться друг с другом в разных отношениях, у них разные квартиры, разная жизнь, разные устремления, разные бюджеты и, в конце концов, разное будущее. Они могут даже убивать друг друга — вспомните хотя бы библейскую историю про Каина и Авеля или же всем известные эпизоды гражданских войн. Иными словами, идеологема о «братских народах» на самом деле ничего не говорит о том, как же народы соотносятся друг с другом и какие у них государственные отношения.

Концепция «одного народа» — совсем другая, но тоже в значительной степени противоречивая. С именем американского президента Вудро Вильсона связана идея о том, что народы имеют право на национальное самоопределение, то есть на создание своих национальных государств. Один народ создаёт одно «своё» государство. Вроде бы, понятно. Но в случае Украины и России, если следовать логике «мы один народ», получается, что этот самый один народ «самоопределился» не на одно, а на два государства. А этого быть не может. Украинский официоз, кстати, любые заявления с российской стороны относительно «одного народа» интерпретирует как подтверждение имперских планов России по захвату и присоединению всей территории Украины.

Александр Пушкин в одном из частных писем с горечью писал о русских: «Мы ленивы и нелюбопытны». Это точно описывает ситуацию с нашим восприятием или, правильно сказать, с нашей слепотой в отношении того, какая национальная идентичность строилась на Украине после 1991 года. На самом деле, постсоветское время было не первым, а уже вторым периодом в истории Украины, когда само государство усиленно проводило политику формирования украинской идентичности как отличной от русской. Первый период — это 1920-1930-е годы, период так называемой «коренизации» и «ликвидации безграмотности».

Скажу об этом несколько слов. СССР считается государством победившего интернационализма, где власти через систему образования и пропаганды пытались преодолеть национальные различия между народами страны и создать искусственную национальную идентичность «советского человека» — «новую историческую общность» (что-то подобное, как я понимаю, было в Югославии с попыткой создать «югославскую» национальную идентичность[1]). Об этом действительно заявлялось, но на самом деле в СССР имел место, как удачно замечает американский исследователь Терри Мартин, не интернационализм, а «интер-национализм» (именно так, через дефис), то есть поддержка национализмов всех народов, кроме русского.

Согласно представлениям большевиков, пришедших к власти в стране после государственного переворота 1917 года, Россия исторически была «тюрьмой народов», где подавлялось свободное культурное развитие всех населявших страну наций. Единственной «привилегированной» нацией считались этнические русские. Следовательно, для того, чтобы исправить этот дисбаланс, необходимо было сделать всё возможное для того, чтобы поднять в культурном, политическом и экономическом плане нерусские народы и, наоборот, принизить русских.

СССР в 1920-1930-е годы стал, по меткому определению Мартина, «империей позитивной дискриминации» (affirmative action empire), то есть империей наоборот — где не окраины (колонии) работали на центр, но центр работал на окраины и поощрял развитие у них собственных национальных идентичностей. В начале XX века значительная часть населения России (и, затем, СССР) была неграмотной. Большевики начали программу «ликвидации безграмотности». При этом, исходя из своей «политики идентичности» (identity politics), они учили грамоте и другим наукам не на русском языке, а на «национальных» языках. Если на тот момент у того или иного народа не было даже своего алфавита, а язык не имел вообще никаких научных терминов, их оперативно придумывали. Таким образом, значительная часть народов СССР, прежде всего азиатских, впервые в своей истории обрели кодифицированную грамоту, словарь и собственную гуманитарную интеллигенцию, собственных поэтов и писателей.

Проблема в том, что на «национальных» языках строили систему образования даже на тех территориях, которые тяготели к русскому языку и русской культуре, — прежде всего на Украине и в Белоруссии. Жителям этих территорий, преимущественно крестьянам, разъясняли их «правильную» национальную идентичность, даже если они сами не считали себя в национальном отношении чем-то отдельным от русских. Городской же интеллигенции Украины и Белоруссии, преимущественно русскоязычной, большевистские руководители объясняли, что они обязаны учить «национальный» язык — украинский и белорусский, чтобы быть «ближе к простому народу», то есть к крестьянам. Тех, кто протестовал, требуя учиться на русском языке, называли «великодержавными шовинистами».

Когда в 1991 году Украина обрела государственную независимость, почва для активного развития национальной идентичности была уже подготовлена советским периодом. А когда в конце 2013 года начались столкновения и первые жертвы снайперов на Майдане в центре Киева, значительная часть общества уже «знала», кого винить, — ту же страну, которая, согласно официальной украинской историографии, на протяжении многих веков угнетала Украину. Винили Россию и пророссийскую «пятую колонну» внутри Украины. Этой «пятой колонной», в частности, стали южные и восточные регионы Украины, преимущественно говорящие на русском языке (несмотря на всю политику «украинизации») и ориентированные на Россию.

Здесь я должен остановиться и перейти к заключительной части. На рубеже 1980-1990-х годов такие видные американские комментаторы, как Чарльз Краутхаммер и Фрэнсис Фукуяма, говорили об «однополярном моменте» (unipolar moment) и «конце истории» (end of history). Предполагалось, что крушение и последующая демократизация коммунистического блока приведёт к тому, что базовые идеологические противоречия между странами мира прекратятся: все государства, вне зависимости от их истории, культуры и этнической композиции, станут развиваться в одном направлении — в сторону либеральной демократии американского образца. Тогда казалось, что в новом глобальном мире не останется места и для межнациональных противоречий, потому что люди перестанут мыслить в этих «древних» категориях.

Определённые предпосылки для такого глобалистского оптимизма, безусловно, были. Действительно, страны, которые отказывались от коммунистической идеологии, начинали копировать западные либерально-демократические модели. Не было случаев, когда, отказавшись от коммунизма, государства выбирали что-то иное. Таким образом, по Фукуяме, история, понимаемая как конфликт мировоззрений, должна была закончиться тогда, когда весь мир в политическом и экономическом отношении стал бы похож на США. Если вы практически идентичны друг другу, то у вас не может быть причин для вражды.

Однако оказалось, что противостояние идеологий — это не единственный базис, на котором могут происходить глобальные конфликты. Этнический принцип, который в течение десятилетий Холодной войны был как бы «заморожен», после падения коммунизма снова обрёл свою силу. Распад многонациональных государств, будь то СССР или Югославия, сопровождался ростом этнических конфликтов, а также форсированными процессами нациестроительства. С точки зрения конструктивистов, государства строили новые национальные идентичности, а с точки зрения националистов, нации просто «вспоминали» о своих истинных национальных идентичностях, то есть возвращались к своему «нормальному» состоянию после многих десятилетий или даже веков нахождения в «чужих» империях.

Логика развития независимого государства диктует необходимость писать свою собственную национальную историю, отличную от истории соседних стран, а также формирование своей собственной национальной идентичности, отличной от идентичностей окружающих. Эта логика не зависит от наличия или отсутствия объективных факторов для обретения тем или иным народом государственности, а также от того, если ли у данной группы людей какие-либо основания считать себя «настоящей» нацией, а не искусственной. Более того, здесь действует обратная взаимосвязь: чем больше «новый» независимый народ похож, в культурном, этническом и ином отношении, на «старый» народ, от которого он отделяется, тем больше этот «новый» народ в своей государственной политике должен прикладывать усилий для того, чтобы доказать, самому себе и окружающим, что он, во-первых, имеет право на существование и на свою государственность, а, во-вторых, что он отличается от «старого» народа, с которым его сравнивают.

Также отметим, что сами категории «нового» и «старого» здесь используются очень условно. «Новые» народы, как правило, говорят о своём древнем происхождении (например, от Александра Великого) и обвиняют «старые» народы в том, что они «украли» их идентичность (как в случае с Украиной и Россией). Процессы нациестроительства, кстати, идут также и у «старых» народов, которым не нужно доказывать свой статус как «настоящих» народов: например, в Польше и Венгрии.

Мы уже говорили о двух подходах к национальной идентичности — социологическом и нормативном. Первый подход рассматривает национальную идентичность как социологическую реальность, которую можно понять, исходя из опросов реальных людей, составляющих ту или иную национальную группу. Нормативный же подход постулирует набор некоторых изначальных качеств, как правило положительных, которыми обладает народ и которыми, следовательно, должен в той или иной степени обладать каждый представитель этого народа. Речь идёт не только и не столько об индивидуальных качествах, сколько о системе ценностей, пантеоне героев, определённом взгляде на историю, соответствующем языке. Когда государство занимается нациестроительством, оно использует именно нормативный подход, формируя национальную идентичность граждан, исходя из изначально заданных критериев.

Существуют и другие факторы, определяющие повышение интереса к вопросам этнокультурной и цивилизационной идентичности в последнее время. Во-первых, это попытки руководства Евросоюза создать новую наднациональную «европейскую» идентичность. Во-вторых, это усилившийся поток инокультурных мигрантов из стран исламского мира в Европу.

Расширение и углубление европейской интеграции под эгидой Брюсселя привело к созданию на базе экономического союза ещё и политической общности: с единым флагом, гимном и гражданством. Фактически ЕС представляет собой попытку провести глобализацию в рамках одного региона — в западной части Евразии. Финансовая, политическая, промышленная и сельскохозяйственная стандартизация в своей логике должна также привести к стандартизации культурной, к появлению у граждан ЕС новой лояльности — не только и не столько к своим национальным государствам и символам, сколько к общеевропейским. Новая европейская идентичность, однако, строилась по нормативным критериям, связанным не с реальными ценностями европейской культуры, но с набором идеологизированных тезисов: права меньшинств, толерантность, мультикультурализм, культ вины за реальные или мнимые преступления европейцев против неевропейцев. И эти идеологизированные критерии подавались в связке с такими ценностями, как власть закона, подотчётность и демократия. Попытка такой стандартизации вызвала обратную реакцию у значительной части европейских обществ, выразившись в росте евроскептицизма и право-консервативных партий.

Миграционный кризис стал ещё более важным фактором возвращения этничности в мейнстримовый политический дискурс в Европе. Европейским народам трудно было свыкнуться даже с идеей общеевропейской солидарности, солидарности в рамках относительно близких христианских культур, сосуществовавших в течение многих веков. Но волна инокультурных мигрантов, к солидарности с которыми призывали некоторые лидеры ЕС, оказалась слишком сильным ударом по постнациональному проекту. Общеевропейская солидарность, со всеми своими недостатками, базировалась на принадлежности к общей культуре и религии. Солидарность с инокультурными, инорелигиозными и иноэтничными мигрантами не базируется вообще ни на чём, кроме абстрактных гуманистических формул вроде «все люди — братья» или «нелегальных людей не бывает». Оказалось, что существует проблема не только с интеграцией новых мигрантов, но и с теми, кто уже родился на территории европейских стран, но так и не смог или не захотел интегрироваться в культуру своего государства. Вопрос базового разделения человечества на «мы» и «они» в условиях растущих неевропейских анклавов внутри европейских городов встал особенно остро. Вопрос об этнических, культурных и цивилизационных идентичностях в настоящее время является принципиальным для европейского политического дискурса. Канцлер Меркель уже признала провал политики мультикультурализма, однако пока ещё не может или не хочет предложить что-то взамен.

Завершая своё выступление, резюмирую: нация, как и национальная идентичность, — это не замороженное состояние, а процесс, в который вовлечены как государства, так и, реже, негосударственные акторы. Факторами, актуализирующими национальный дискурс, является как внутренняя политика собственного государства, так и внешние по отношению к конкретному государству факторы, будь то Европейский союз или миграционный кризис. Люди считают свою национальность и все идеи, с ней связанные, частью своего «Я», своей собственной идентичности и не откажутся от неё. Эксперты, мы с вами, тоже имеем национальную идентичность, однако наша задача — анализировать её в себе и в других, отслеживать национальные стереотипы в себе и в окружающих, не давая этим стереотипам и национальным чувствам овладеть нами полностью. Будем умнее!


[1] Вероятно, единственным носителем этой идентичности на данный момент является Эмир Кустурица.

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
CAPTCHA на основе изображений
Введите символы, которые показаны на картинке.