Вы здесь

Исламские террористические государства: истоки и морфология

2014 год, как, впрочем, и каждый предыдущий год, внёс новые краски в картину перспектив развития монополярного глобалисткого мира. Апологеты именуют этот порядок демократией, критики же – капитализмом. И в том, и в другом случае речь идёт о своего рода метонимии – для обозначения целостной системы используется наименование только одного её элемента, на котором следует сделать акцент. Как правило, события, связанные с построением общества победившего универсализма, делятся на две категории.

К первой категории событий относятся инциденты, связанные с демонтажeм постсоциалистического пространства. Страны, входившие в так называемый социалистический блок, после провала и последующего распада мировой социалистической системы, оказались перед выбором дальнейшего исторического пути – а вернее, формы интеграции в системе мировой демократии (или мирового капитализма). Проходит эта интеграция с весьма вялотекущим, но успехом. Какие-то страны вроде Кубы и Северной Кореи продолжают декларировать верность социалистическим постулатам. Другие же страны – прежде всего, европейские экс-участники Организации Варшавского договора – в мировой экономической системе выполняют роль финансового громоотвода и источника дешёвой рабочей силы.

Второй категорией событий, связанных с построением глобального универсалистского мирового порядка, являются события, связанные с интеграцией стран так называемого третьего мира – то есть институционально напрямую не примыкавших ни к социалистическому блоку, ни к капиталистическому. В борьбе за влияние на эти страны, оба блока прибегали к различным мерам подавления геополитических конкурентов и ротации местных элит. После утверждения мировой гегемонии капиталистической общественной системы третий мир как социально-политическая характеристика никуда не исчез, и проблема интеграции и завоевания влияния не утратила актуальности. И в этой борьбе постепенно начинают обретать право свое самые изощрённые формы политической борьбы социального устройства. И на этом фоне особым радикализмом и деструктивностью выделяется феномен «исламского террористического государства», представленного в Передней Азии «Исламским государством», а в Африке – «Боко харам». И ещё более актуализирует этот феномен то, что 8 марта 2015 года «Боко харам» заявило о своем присоединении к «Исламскому государству».

Террористический аспект

Прежде всего, следует определиться с основными понятиями, сопутствующими феномену исламского террористического государства. Это касается как самого понятия исламского террористического государства, так и атрибутов, сопутствующих этому социально-политическому институту.

Концептуально понятие исламского террористического государства делится на три составляющих элемента: терроризм, ислам и институт государства. Каждый из элементов формирует определённый аспект общего явления – посему требует отдельного анализа для последующего формирования целостной картины.

Наиболее медийно заметным является террористический аспект. Слово «терроризм» происходит от слова «террор», означающего политику физического запугивания. Классическим эталоном террора является якобинская диктатура в период Великой французской буржуазной революции. Тем не менее, понятие терроризма не тождественно политике террора, хотя, в конечном счете, имеет те же цели – физическое запугивание или уничтожение политических оппонентов. Терроризм от террора отличается, прежде всего, субъектом деятельности: если террор является формой проявления внутренней политики государства, то терроризм осуществляется либо оппозиционными НВФ, либо за пределами государства.

По форме деятельности к терроризму близки другие формы боевых действий: гражданская война, партизанская и диверсионная деятельность. Террористы – так же, как и партизаны – действуют в глубоком тылу территории противника. Так же, как и спецназовцы-диверсанты, террористы убивают людей и наносят материальный ущерб, пользуясь инструментарием не общевойскового боя. В зависимости от целей и применяемых средств конкретного теракта, террор может быть как индивидуальным (атака на конкретных деятелей), так и массовым (атака социального слоя) – но в любом случае, объектом уничтожения и/или запугивания является опора режима, источник его легитимности.

И как раз в моменте легитимности и заключается фундаментальное отличие терроризма от партизанства и гражданской войны. В рамках гражданской войны повстанцы на формальной территории государства образуют анклав, фактически формируя в нём политическую власть. Термин «политическая власть» – не тавтология, поскольку в ситуации гражданской войны повстанческий анклав может делить экономическую власть с официальной властью, выплачивая налоги, используя прежнюю национальную валюту и т.д. Тем не менее, реально действующие органы власти – силовые и административные – формируются именно инсургентами. 

Таким образом, гражданская война – это эскалация политического насилия на пути формирования нового государства на территории старого. Повстанческая сторона это новое государство формирует, провластная – пытается этому воспрепятствовать.

Тем не менее, для формирования нового государства как полноценного политического пространства, недостаточно одного только политического насилия. 

Наполеон Бонапарт сказал, что для ведения войны требуется только три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги. Деньги имеют стоимость, если они конвертируются в создаваемую ценность – иначе неминуемо наступит дефицит или инфляция. Поэтому в рамках гражданской войны неотъемлемой частью повстанческого анклава является удовлетворительная работа тыла, который и создает, без преувеличения, всё необходимое. С другой стороны, повстанцы напрямую заинтересованы в том, чтобы линия фронта не расширялась – то есть, чтобы боевые действия велись против одного противника, а не коалиции. И одно дело, если провластный лагерь получает поддержку в виде интервентов – но гораздо хуже, если фронт появляется в тылу, то есть активное сопротивление оказывает именно население повстанческих территорий. Наиболее яркой иллюстрацией фатальности такого рода ситуации является гражданская война, разразившаяся в Иерусалиме во время Иудейской войны I в. н.э. против римского владычества. Эта война стала симптомом обреченности иудейского национально-освободительного движения.

Таким образом, в гражданской войне страна оказывается разделена на два противоборствующих политических лагеря – разделена не только идеологически, но и территориально.  Грубо говоря, на одной территории большинство составляет провластное население, на другой – проповстанческое; на одной территории фактическая власть у официальных органов, на другой – у самопровозглашенных. Проще говоря, провластные слои населения подчиняются официальным органам, оппозиционные жители – органам повстанцев.

Что касается партизанской тактики, то само понятие партизанства имеет два смысла. В первом смысле партизанство – это вооруженное, имеющее социальную и боевую инфраструктуру, сопротивление населения оккупированной территории оккупантам. Подобное понимание партизанской борьбы вложил Лев Толстой в свой роман-эпопею «Война и мир» – эдакий хрестоматийный образ мужика с бородой и вилами супротив вышколенных, но оторопевших захватчиков.

В другом смысле партизанство понимается как действия специальных боевых подразделений в тылу противника. Иными словами, в данном смысле партизаны – это не простые дехкане-герильерос, а силы войск спецназа.

Несмотря на полярность двух смыслов партизанства, эти понятия все же коррелируют. В частности, силам коммандос вне зоны коммуникации с инфраструктурой своих войск практически невозможно выжить в случае враждебного отношения со стороны местного населения. Местное население фактически является глазами и ушами одной из вооруженных сторон, а также источником её снабжения. Такой же вопрос поддержки местным населением стоит и перед сформированными народом отрядами сопротивления. Партизаны, не пользующиеся народным доверием или к которым местные жители относятся враждебно, будут легко вычислены и атакованы превосходящими силами противника.

Как видно, основным вопросом, формирующим перспективы партизанского движения, является вопрос отношения местного населения к партизанам – то есть пресловутый вопрос легитимности. И именно отношение к вопросу легитимности отличает террористическую деятельность от партизанской или гражданской войны. Террористическая деятельность заключается в том, что террористы не являются легитимной политической силой на территории осуществления акции. Теракты осуществляются на номинально вражеской территории в отношении сил, поддерживающих вражескую политическую силу. Ни о какой легитимности в данном случае речь не идёт, то есть террористы властью не являются.
 
Террористы не стремятся стать властью – они стремятся к запугиванию власти, чтобы принудить её к выполнению нужных террористам действий.

Именно этот аспект деятельности и «Исламского государства», и «Боко харам» – и делает их именно террористическими образованиями, которые, несмотря на наличие своей захваченной территории, всё равно осуществляют террористические атаки против номинального государства. В данном методологическом случае терроризм вполне органично интегрирован в рамках гражданской войны и используется как инструмент расшатывания вражеской легитимности.

Государственный аспект

Другим аспектом феномена террористического государства является аспект образования государства. Под государством понимается профессиональный аппарат управления жизнью общества. Проще говоря, государство – это люди и органы, которые существуют исключительно за счёт управления жизнью общества. Соответственно, общество должно этих людей и органы содержать, выплачивая налоги.

Существование государства подразумевает социальную дифференциацию на тех, кто производит создаваемую стоимость и на тех, кто управляет распределением создаваемой стоимости. Именно этот социально-экономический аспект характеризует государство как институт классовый – один класс производит, другой отчуждает. Разделение на классы было впервые применено либеральным историком и политическим деятелем Нового времени Француа Гизо – поэтому генетически с левой мыслью теория классов не связана и объективно носит вполне научный характер.

С другой стороны, классовое господство в государстве определяется не только социально-экономической сферой. Более того, вопрос власти является предметом рассмотрения сферы не столько социально-политической, сколько политической. В свою очередь, политическое господство зиждется на двух взаимодополняющих основаниях – силовом и легитимном. Прежде всего, государственный аппарат должен иметь потенциал для подавления сопротивления с самых разных сторон: как населения, так и других группировок, претендующих на господство в обществе. Символично это свойство выразил апостол Павел, называя политические элиты «теми, кто носит меч». Потенциал внутреннего силового сопротивления, политического насилия необходим государству как в периоды благополучия, так и в кризисные периоды – потому что в обоих случаях существует мотивация к свержению того, кто сам не производит, а налоги собирает.

Террористические государства силовой потенциал реализуют как в открытых боевых действиях, так и в форме рассмотренного выше терроризма. Эти методы применяются в отношении номинального государства, которое де-факто для террористического государства является врагом внешним. Что касается методологии поддержания внутреннего порядка – то в силу слабого развития социально-экономической инфраструктуры экстремистского образования явно доминируют силовые методы регулирования, в частности, массовый террор. Иными словами, на территории, не имеющей валюты и организации производства, отступников проще казнить, чем оштрафовать.

Но одного силового господства недостаточно, поскольку весь силовой аппарат является неотъемлемой частью общества, над которым господствует. В случае отчуждения государства от общества, общество генерирует свою параллельную политическую иерархию, что лишает номинальное государство социальной инфраструктуры. Это, в свою очередь, создает то самое свято место, которое должна занять политическая сила, пользующаяся доверием населения. Это и есть тот самый легитимный момент, который методологически отличает террористическую войну от тактики партизанской и гражданской войн.

Что касается и «Боко харам», и «Исламского государства» – в обоих случаях речь идёт, как ни парадоксально это звучит, об одобрении экстремистов местным населением. В Ираке, в котором ИГ имело первые крупные боевые успехи, американцы успели реформировать авторитаризм Саддама в настоящую анархию, при котором не просто угнетается суннитское большинство, но и просто страшно выйти на улицу из-за разгула уличных разбойников. Активисты «Исламского государства» решили проблему разбоев и наркоторговли, казнив всех бандитов и наркоторговцев. В данном случае речь не идёт о том, что «Исламское государство» принесло насилие на иракскую землю – более того, экстремисты из ИГ даже не вызвали его эскалацию. Условно выражаясь, экстремисты насилие упорядочили, канализировав его в религиозное русло.

Что касается Сирии, то и здесь ИГ не стали первооткрывателями на пути гражданской войны – они лишь позже интегрировались в конфликт, который изначально развивался между сторонниками президента Башара Асада и вооружённой оппозицией, консолидированной в рамках Свободной Сирийской Армии. Вместе с тем, ССА изначально в плане социальной поддержки рассчитывала на суннитское большинство населения, поскольку президент Асад был алавитом. Сформировав некую суннитскую целевую аудиторию, аутентичная сирийская оппозиция фактически предоставила готовый рынок сторонников для «Исламского государства», которое является суннитским движением и одновременно, в отличие от той же «Аль-Каиды», не требует от последователей академического уровня религиозной интеграции. Поэтому, несмотря на все зверства, следует признать, что «Исламское государство» не принесло чего-то концептуально нового в гражданскую войну, за исключением разве что медийного освещения казней – что, тем не менее, также для мусульманского Ближнего Востока является делом привычным, если слово «привычный» вообще применимо к войне.

Что касается «Боко харам», то это движение возникло на севере Нигерии, который отличается от юга двумя особенностями. Первое – север Нигерии традиционно является исламским регионом, а второе – север Нигерии гораздо беднее юга в отношении как природных ресурсов и гораздо менее развита практически в отношении всех видов инфраструктуры. Более того, в виде относительно богатого христианского юга северные районы Нигерии имеют пример неравномерного распределения создаваемой стоимости в рамках одного, отдельно взятого государства. И логика «лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным» также формирует легитимность «Боко харам» среди местного населения, готовность если и не помогать бандам – то хотя бы смотреть на зверства экстремистов сквозь пальцы.

Таким образом, в обоих случаях исламского террористического государства, если рассматривать аспект государствообразования, речь идёт, прежде всего, именно о политическом господстве как основе института государства. То есть критерием наличия государства является не столько регламентированность экономического отчуждения, сколько непосредственное подчинение населения и номинальной власти своей воле. Политическое господство первостепеннее, чем экономическое. Из-за неполноценности функционала такого политического образования исламские террористические государства именуют также квазигосударствами. Что касается конкуренции номинальным государствам, на территории которых действуют экстремисты – то здесь конфронтация проходит в двух социально-политических плоскостях – как в плоскости социальных верхов, так и в плоскости социальных низов – и опять же основным вопросом становится вопрос легитимности.

Религиозный аспект

И в случае «Исламского государства», и в случае «Боко харам» речь идёт не просто о маргинальных террористах, которых никто не знает в лицо и с которыми никто не контактирует. Как было указано, исламские террористические государства в своей деятельности опираются на местное население, на его так называемый культурный код, представления о жизни общества и месте человека в нём. Образно выражаясь, если страны первого мира путём военных интервенций и интеграций в мировую систему разделения труда, ищут лояльные элиты – то исламские террористические государства апеллируют к лояльности масс. И если методология в итоге сводится к политическому насилию – то нетрудно догадаться, к кому народ будет более тяготеть.

Все зверства «Исламского государства» и «Боко харам» являются регламентированными концепцией газавата – то есть открытой войны против агрессора, а не абстрактного джихада как формы, например, внутриличностного конфликта. Война, которую ведут оба движения для защиты своего политического образования – является для них освободительной. Также следует учитывать, что подобный промежуточный статус следует сравнивать даже не со временами Арабского халифата, который стал лишь итогом газавата, учинённого полчищами Пророка. Настоящее положение «Исламского государства» и «Боко харам» – статус, аналогичный тому, в котором пребывала умма в период притеснения Пророка и начала его борьбы против разрозненных арабских элит.

Что касается непосредственного отношения к местному населению – то здесь следует рассмотреть степень приятия газавата в рамках как социокультурной, так и социально-экономической ситуации в странах, в которых существуют исламские террористические анклавы. Как указывалось выше, территория как «Ирака и Леванта», так и Северной Нигерии, являются историческими территориями господства ислама суннитского толка. На территории Северной Нигерии в раннее Средневековье был образован халифат, ставший самым крупным африканским государством чёрной Африки своего времени. При этом Южная Нигерия в религиозном плане была быстро освоена ирландскими католическими миссионерами. Эта дихотомия навсегда детерминировала линию социокультурного разлома между севером и югом Нигерии, который английская колонизация севера нивелировать, конечно, не смогла.

С другой стороны, административные центры и рычаги политического влияния находятся на юге Нигерии, что ставит север Нигерии и всё его население в положение подвергнутых дискриминации. Это ситуация проецируется на социально-экономическую сферу и ей же усугубляется в виде неравномерного распределения создаваемой стоимости в пользу юга. Проще говоря, мусульмане Нигерии являются угнетенными как экономически, так и политически. При этом, говоря о степени угнетенности, речь идет не только и не столько о правах более высокого порядка типа свободы собраний и прозрачного предпринимательства – а о правах, непосредственно касающихся вопроса физического выживания конкретно взятой ячейки общества. Притчей во языцех стала проблема голодающих африканских детей, принявшая уродливые формы, если учитывать, что Африка является органической частью инфраструктуры массового общества Запада.

Позиция о том, что голодное общество имеет более высокий революционный потенциал, есть глубокое заблуждение. Революции происходят, как правило, в обществе достатка, жители которого сталкиваются с фрустрацией на пути удовлетворения новых, актуальных потребностей. Но, с другой стороны, революционности от террористического движения и не требуется – нужен только определённый уровень нужды на грани выживания со стороны низов и политические силы, которые не прочь поднять котировки своего влияния в стране или регионе. Тут и низам нечего терять, и верхам есть возможность направить недовольство низов в нужное и очевидное русло. Примером такого взаимодействия являются многочисленные разоблачения нигерийских политиков, занимавшимися покрывательством или снабжением инфраструктуры «Боко харам».

Что касается религиозной легитимности «Исламского государства» – то в Передней Азии традиция газавата была актуальна на протяжении практически всего XX века. Этому способствовал опять же как низкий уровень жизни местного населения, так и активные попытки мировых политических систем перекроить политическую карту в свою пользу.

Наиболее показательным в данном плане является Афганистан. Большинство населения Афганистана составляют кочевники, сочетающие низший уровень социально-экономического развития с сохранением племенного, догосударственного строя. Афористично эту формацию можно охарактеризовать тем, что для кочевников-афганцев Аллах, который держит в руке весь мир – персонаж вполне конкретный и осязаемый, обладающий властью над миром, а вот государство – образование абстрактное, с нарисованными границами и необоснованным налоговым отчуждением. Данный тип мышления в своё время подробно проанализировал Люсьен Леви-Брюлль и охарактеризовал как «примитивное», поскольку именно им характеризуется догосударственное, родо-племенное социальное устройство.

Если развить тезис о границах – то следует указать, что при рассмотрении афганских социальных сообществ исследователи пользуются названием «Афпак», которым обозначается область Афганистана и Пакистана, на которой кочевники проживают, свободно пересекая границу. И эти маневры также подтверждают тезис о реальности Аллаха и абстрактности государства. Таким образом, в системе ценностей афганца газават занимает место патриотизма и национально-освободительного движения.  

Поэтому моджахеды, получая помощь от кого бы то ни было, сражаются не за установление нового порядка – а за сохранение старого, имеющего экзистенциальную ценность.

По мере эскалации боевых действий и превращения инфраструктуры государств Ближнего Востока в руины, социокультурная сфера этих государств примитивизируется – что, в свою очередь, как на дрожжах поднимает актуальность газавата. Прежде всего, газават – это альтернатива слабо интегрированному государству, так как моджахеды путем террора быстро наводят на отвоеванных территориях железный порядок. Во-вторых, газават есть не бесцельное насилие ради насилия – а преследует целью установление норм шариата, ниспосланных Аллахом через Пророка. В-третьих, газават опирается на суннизм как на социокультурную категорию абсолютного большинства населения. В-четвертых, газават абсолютно эгалитарен и прозелитичен, что делает «горячие точки» газавата как кузницей кадров моджахедов, так и местом применения боевых навыков моджахедов из других регионов планеты.

Таким образом, газават не только является легитимным способом разрешения социальных конфликтов Ближнего Востока и Экваториальной Африки – но вместе с тем, по мере эскалации политического насилия, мотивация к его продолжению только растет. Если в классическом понимании войны первоначальная экзальтация сменяется аффективной усталостью и страхом смерти своей и своих близких – то газават примитивизирующегося общества подобен яме, которая по мере выкапывания становится всё больше. Чем больше ведётся газават – тем больше стимулов к его продолжению.

Методология и материальная база террористических государств 

Итак, феномен исламского террористического государства имеет три концептуальных аспекта: государственный, террористический и религиозный. Все три аспекта представляют собой паразитирование на инфраструктуре современного массового общества, приводящее к его примитивизации. С точки зрения государственности, исламское террористическое государство имеет, прежде всего, политическую, а не социально-экономическую субъектность – задача обеспечения социальной и производственной инфраструктуры на территории войны ложится на номинальное государство. С другой стороны, улучшение социально-экономической обстановки, т.е. рост благосостояния населения мало того, что не представляется возможным в условиях гражданской войны – так он ещё и не будет иметь смысла, поскольку культурное ядро на территории экстремистов экстремистами контролируется. Улучшение уровня жизни населения будет воспринято именно как следствие войны, а не как повод к её окончанию. Номинальное государство в данном случае оказывается перманентно проигрывающей стороной.

Террористический аспект подразумевает тотальный характер осуществления акций в отношении легитимности противника, т.е. жертвой может стать абсолютно любой человек, относящийся к номинальному государству или его союзнику. Фабианство и маккиавелизм, возведённые в абсолют, дают на выходе сочетание в каждом человеке как потенциальной жертвы, так и потенциальной машины для убийства. Именно из-за своей массовости устрашения, террористический аспект является основным в рамках оценивания деятельности террористических государств. В то же время номинальное государство не имеет возможности реализовывать террористическую методологию на территории экстремистов – поскольку де-юре это его собственная территория. Поэтому в рамках террористического аспекта борьба экстремистов и номинального государства – это игра в одни ворота.

Религиозная составляющая в рамках эскалации политического насилия также благоволит экстремистам, поскольку даёт гарантии как материальные в виде твердого закона норм шариата, так и духовные в виде привычных ценностных ориентиров в виде ислама. Наивно полагать, что пользующиеся репутацией агрессивных люмпенов боевики «Исламского государства» смогли бы захватить иракский Мосул и вести боевые действия в Сирии на два фронта как против асадовцев, так и против ССА. Доходчивые тезисы и их реализация простым прямым действием – это сочетание, которого номинальному государству, реализующему подчас противоположные гражданские интересы, достичь также практически нереально.

Таким образом, исламские террористические государства, подобно плесени или коррозии, разъедают существующий механизм социального устройства – прежде всего, институт гражданского мира – выстроенный номинальным государством. С другой стороны, если в инфраструктурно бедных мировых задворках типа районов Афпака диктатура автомата Калашникова, как и устойчивый траффик наркотиков и оружия, являются закономерными – то для сложившихся как территориально, так и инфраструктурно государств наличие террористического государства означает экзистенциальный тупик проводимой региональной политики. Иными словами, если люди восстают целыми районами – значит, им что-то нужно, чего-то не хватает. И как уже говорилось, эта потребность заключается не в революционном формировании чего-то нового – а, напротив, ретроградный возврат к старому, традиционному.

Но наряду с подобной слабостью номинального государства, для успешного функционирования экстремистов необходимо также и наличие, условно говоря, силы террористического государства – вернее, источников для поддержания экстремистской инфраструктуры. И если в вопросе слабости номинального государства основным является внутренний аспект, взаимодействие власти и народа – то в плане источников силы террористического государства большое значение имеет аспект внешний.

Как уже говорилось, для террористического государства задача обеспечения социально-экономической организации отчужденной территории является второстепенной. Первостепенными же следует признать две задачи. С одной стороны, для террористического государства как для стороны гражданского конфликта жизненно важным является обретение легитимности, которая, в свою очередь, есть ключ для закрепления на отчужденной территории. С другой стороны, террористическому государству противостоит главный конкурент в борьбе за легитимность – государство номинальное. И основным аспектом гражданского противостояния является силовой, под которым в данном случае имеется ввиду систематическое применение огнестрельного оружия. А поскольку на отчужденной территории инсургенты опять же полноценной экономической жизни не выстраивают – им требуется банальное боепитание, чтобы сохранять с номинальным государством паритет и в силовом отношении.

Обеспечение боепитания может быть и кратковременным – но оно необходимо как период первоначального накопления, чтобы создать базу противостояния номинальному государству. Эта возможность может быть осуществлена только в двух вариантах. Первый вариант – изыскание внутренних резервов экстремистов, наработанной базы из лояльных – сочувствующих или коррумпированных – политических сил. Этот вариант подразумевает существование сформированной боевой инфраструктуры ещё в мирный период жизни государства. Второй вариант – транснациональный экспорт боевых ресурсов. В этом случае экстремистам необходимо обеспечить не только боевую инфраструктуру на территории иностранного государства – но и прикрыть тыл в плане каналов поставок. То есть единицы оружия, тренировочные лагеря, штаб-квартира могут находиться в том же «безопасном» Афпаке – но экстремистам требуется либо переправить их через границу, либо приступить к регулярным боевым действиям с армией номинального государства.

Первый вариант – формирование внутренней инфраструктуры экстремистов – реализуется «Боко харам», опирающимися на лояльность не только местного населения, но и истеблишмента. В сочетании со скоротечностью и оперативностью терактов этот фактор даёт террористам держаться на плаву долгое время. Второй вариант – экспорт первоначального накопления – реализуется «Исламским государством». Материальная часть боевой инфраструктуры ИГ формируется, с одной стороны, за счёт общей наводнённости Передней Азии оружием – многочисленные конфликты сделали его оборот практически свободным. С другой стороны, несмотря на подобное состояние вещей, вооружение в регион продолжает поступать – в частности, известен факт снабжения ЦРУ США сил повстанческой Свободной Сирийской армии. Подобный акт оказания матпомощи далеко не первый – классическим примером считается оказание помощи – от автоматов Калашникова до ПЗРК «Стингер» – тем же ЦРУ афганским моджахедам, успешно противостоявшим Советской армии в Афганской войне 1979-1989 гг.

И следует признать, что именно эта система оказания содействия и привела к формированию развитого рынка оружия на Ближнем Востоке, успешно интегрировавшись со своеобразным патриотическим дискурсом газавата. И дальнейшее оказание международной помощи повстанцам только усиливает энтропию ближневосточного оружейного рынка – что и отразилось в том, что ныне «Исламское государство», которое президент США Барак Обама объявил одной из трех основных угроз национальной безопасности США в 2014 году, успешно делит материальную помощь от США, изначально предназначавшуюся для ССА. Таким образом, исламские террористические государства имеют потенциал к паразитированию не только на номинальном государстве в рамках государственного, террористического и религиозного аспектов, но и на всем международном сообществе в рамках аспекта материально-технического обеспечения.

Методология противостояния исламским террористическим государствам

Вследствие реализации террористического аспекта противостояния – убийство гражданских представителей основных капиталистических государств, формирование медийного образа исламской уммы – исламские террористические государства представляют собой проблему международного значения. С другой стороны, те же экстремистские формирования возникают не на пустом месте, опираясь как на настроения широких слоев, так и на издержки курса, проводимого властными кругами местного и международного значения. И каждый из этих двух аспектов является концептуальным и неотъемлемым в рамках общего генезиса явления исламского террористического государства.

Тем не менее, зная как морфологию, так и генезис данного явления – есть возможность сформулировать тезисы противодействия исламским террористическим государствам. Грубо говоря, если известно, откуда идут корни явления – можно разработать аспекты их корчевания.

Фундаментальной причиной генезиса исламских террористических государств, как и любых массовых протестных движений, является наличие массовой фрустрации. Как в Африке, так и на Ближнем Востоке, фрустрация выражается как в социально-экономическом, так и в социокультурном аспекте. Наличие фрустрации и толкает население к легитимации исламских террористических государств. 

Таким образом, первым аспектом противостояния исламским террористическим государствам, является как противодействие, так и профилактика фрустрации. Причем эффективными эти меры могут быть, только если проводятся комплексно – как в социально-экономической сфере, так и в социокультурной. 

То есть для того, чтобы люди не поддерживали экстремистов, недостаточно просто повысить получки и снизить налоги или просто по всем улицам развесить плакаты «У терроризма нет национальности» и провести в каждый дом по патриотическому ТВ-кабелю. Если у экстремистов есть пространство для мировоззренческого маневра хотя бы в одной из двух сфер – дискурс номинального государства будет нивелирован.

С другой стороны, боевому ядру исламских террористических государств необходимо давать отпор в соответствующей сфере – силовой. Этот аспект подразумевает собой как открытое вооружённое противостояние вооружённым подразделениям экстремистов, так и перекрытие если не источников, то каналов боепитания исламских террористических государств. Если аспект борьбы с фрустрацией лишает экстремистов социальной базы на отчуждаемой территории – то аспект силового противодействия обеспечивает борьбу с уже наработанной человеческой и инфраструктурной базами экстремистов. Экстремисты оказываются запертыми в своих штаб-квартирах и укрепленных базах, либо находящихся за территорией номинального государства, либо легко для него доступных.

Вместе с тем, оба методологических аспекта противодействия исламским террористическим государствам – и борьба с фрустрацией, и силовое противодействие – будут иметь абсолютную эффективность только в одном случае. Для полного искоренения феномена исламского террористического государства необходим перевод обоих аспектов противодействия экстремистам и во внешнеполитическую плоскость.

Что касается аспекта силового противодействия – то речь идёт как о прямом спонсировании экстремистов с целью оказания влияние на геополитических противников, так и о создании возможностей для террористов воспользоваться формируемым траффиком вооружений, наркоторговли и пр. И в том, и в другом случае речь идёт об использовании исламских террористических государств как инструмента внешнеполитического влияния. Грубо говоря, расчет идёт на то, что польза в виде вреда и дестабилизации враждебного регионального государства, превзойдет ущерб, нанесённый как державе-спонсору, так и всему мировому сообществу. Но, как показывает практика, польза от экстремистских образований носит оперативный характер, лишь временно ослабляя своих врагов в регионе.

После восстановления иерархии в регионе, держава-спонсор будет объявлена «шайтаном» как светскими властями за спонсирование дестабилизации, так и исламистами – за то, что не следует шариату и пяти мусульманским добродетелям. На практике со стороны исламистов это выражается в виде захватов ни в чём не повинных граждан иностранных государств и последующих публичных казнях, демонстрируемых по всем ведущим мировым СМИ. Вариацией на эту тему является и уничтожение памятников мировой культуры. 

Таким образом, стратегически феномен исламского террористического государства имеет экзистенциальное основание – противопоставление себя гуманистической парадигме, отрицание сложившегося понимания ценности человеческой личности.

Что касается внешнеполитического ракурса борьбы с фрустрацией – то она также является продолжением вопроса о мировой экспансии, только в плане международного географического разделения труда. В условиях формирования глобального рыночного пространства каждой стране отводится своя роль в этом механизме – и по разделению функций сохранились все те же «мировая мастерская» и «мировая деревня», описанные Владимиром Лениным в работе «Империализм как высшая стадия капитализма». «Мировая мастерская» забирает ресурсы «мировой деревни», компенсируя их создаваемой стоимостью, в которую заложена прибыль от неэквивалентного обмена. Существует множество форм воплощения этой создаваемой стоимости в рамках неэквивалентного обмена – и со временем их арсенал расширяется и обновляется. Наиболее радикальные – финансовые – способы подобного грабежа изложены в работах «экономического убийцы» Джона Перкинса.

Те фундаментальные причины, что дают почву для формирования социально-экономической и социокультурной фрустрации, на которой в свою очередь, зиждется легитимность исламских террористических государств, являются следствием как нежелания номинального государства проводить диверсификацию социально-экономического курса, так и неэквивалентного обмена в рамках мирового разделения труда. Однако, предложенный Лениным путь реинтеграции мировой периферии в виде революционного вооруженного выступления не является приемлемым – поскольку, как было показано выше, вооруженный путь ведёт к примитивизации общественной системы, а не к её прогрессивному обновлению. С методологической точки зрения, исламские террористические государства реализуют именно ленинский путь.

Реальный путь освобождения номинального государства от исламских террористических государств заключается в сублимации как социально-экономической, так и социокультурной фрустрации в русле конструктивного развития хозяйственного механизма государства – и соотнесение этого курса с общепринятыми нормами общежития как проекцией мирового гуманистического идеала. Это даст полную легитимность конструктивному номинальному государству и лишит таковой экстремистов, не предлагающих позитивной альтернативы. Фактически номинальному государству нужно самому совершить социально-экономическую революцию, чтобы избежать ретроградной примитивизации исламского террористического государства. В случае успешного проведения подобного прогрессивного курса в рамках номинального государства будет восстановлен гражданский мир, сформировано национальное государство – и разгром или выдворение экстремистов не смогут остановить даже самые крупные инвестиции, подобно противостоянию в 1918-м Советской России кольцу врагов.

Илья Крупенков

Комментарии

Понял одно - "исламские террористические государства реализуют именно ленинский путь."

Страницы

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
CAPTCHA на основе изображений
Введите символы, которые показаны на картинке.